Никита Мендкович (mendkovich) wrote,
Никита Мендкович
mendkovich

Categories:

Расставание (рассказ)

Мой очень старый рассказ. Размещаю здесь просто - для коллекции. Текст еще более странный, чем "Девятый этаж" (см. тэг). 10 лет назад мое воображение было более беспокойным. Пожалуйста, не надо мне объяснять, недостатки диалогов и логических связок в сюжете. Здесь - это все условность.

Здесь женщина, с которой слишком быстро
Они расстались, не успев решить.
Бывают расставания как выстрел -
Ни дня, ни часу дольше не прожить.
Константин Симонов

-Ты уверен, что хочешь знать все? Это… того…, не слишком приятно бывает….
-Да пойми ты, просто нет у меня другого выбора. Я же просто рехнусь в сжатые сроки.


…В тот раз ты нашел труп на скамейке у соседнего подъезда. Обыкновенный труп бомжа, мужчины на десятки лет старше тебя. Потом было холодно и обыденно, ты накручивал замерзшим пальцем диск телефона-автомата, чтобы вызвать милицию. И еще с полчаса караулил покойника в пустом по случаю ранних холодов дворе.
Нет, ты не боялся ни тогда, отвечая на вопросы красноносого опера, ни сейчас, спустя несколько лет. Только перед глазами все равно встает его лицо, запрокинутое к серому осеннему небу.
Ты никогда не страдал избыточным страхом смерти, поэтому на ум не приходит ни одно толковое объяснение разгулявшегося нервоза. Можно, конечно позвонить старшим коллегам-психиатрам, тому же профессору Петражевскому, но спешить некуда и следует попытаться найти ответ самому.


…в вино-водочном опять очередь. Последнее время их все больше и больше. То ли народ стал богаче, то ли товаров стало меньше, однако человеческие хвосты все чаще и чаще торчат из дверей магазинов. Тебе предстоит стоять еще полчаса, чтобы купить бутылку коньяка для твоего старого знакомца Вовки. В прошлом подающего надежды психиатра, а теперь гипнотизера, предсказывающего будущее за пятак. Тебе со скидкой.
Недавно он попал под машину и полгода провалялся в больнице. После этого события он окончательно поехал крышей, перестал появляться на людях, а вместо врачебной практики занялся каким-то «прогрессивным гипнозом».
При личном общении он производил тяжкое впечатление: вечно небритый, плохо одетый, дурно пахнущий, он вечно просил денег в займы (правда, каким-то чудом всегда вовремя возвращал).
Если верить тому, что он болтал по пьяной лавочке, пока он был без сознания, ему открылась «тайна мирового континуума», которая позволяет ему погружать людей в их будущее, правда, не меньше, чем на десять лет вперед.
— Леха, привет! О, бутылерия…
— С наступающим тебя, — жму ему руку с плохо скрываемой брезгливостью, а он дышит мне в нос застарелым, как его щетина, перегаром.
— Ну, что, не раздумал насчет будущего? Еще раз напоминаю: только пара минут через десять лет, ни раньше, ни позже.
— Слушай, а как это у тебя?..
— Я ж тебе по телефону объяснял.
— Нет, понятно, континуум, конечно… но ведь должен же быть какой-то носитель.
-Ты про носитель спрашивай своих академиков! Какой, к чертям собачьим, может быть носитель у души!…
Понесся. Вовка еще в универе был единственный «городским идиотом», ходил в церковь и даже, по-моему, соблюдал посты. Впрочем, последнее время развелось великое множество мусульман, свято убежденных в том, что после смерти их будут ласкать райские гурии. Интересно, как они себе представляют ласки душ?..
Но вот, Вовка, наконец, иссяк:
-…Ладно, залегай, — говорит он, указывая на грязный продавленный диван.
Ложишься не без робости, на таких мебелях так и ждешь, что здоровенный, как собака, клоп вцепится в бок. Но, как ни странно, все эти проблемы вскоре становятся неважны и далеки: неожиданно легко ты проваливаешься в забытье.

…Твоя комната пуста и темна. Плотные зеленоватые шторы задернуты, так что не понятно день сейчас или ночь. Ясно лишь одно: прошло десять лет, а ты — выбрал. Пусто и душно, мебель почти та же, что и сейчас. Нигде ни фотографий, ни женских вещей. Кто? Как? Почему?
Ты трогаешь (пальцы расплываются, как во сне) батарею рукой она неприятно холодит. И без нее тепло, значит, лето. Впрочем, какое это имеет значение… Женька?
Ты ждешь еще одного чуда: надеешься, что в комнату войдешь ты сам, бесконечно поумневший за прошедшие годы. Объяснишь что и как, а за одно велишь правильно питаться и беречь желудок. Увы, чуда все нет и нет, и ты, покрякивая во сне, идешь по родной квартире в поисках будущего.
Будущее ты находишь на кухне (там царит тот же полумрак — окно зашторено несколькими сшитыми вместе кусками ткани). Ты сидишь за круглым, еще не купленным столом над недопитой чашкой кофе, а в кресле напротив сидит, прикрыв глаза, мертвая Женька.
Странно, ты с первого взгляда узнаешь ее, несмотря на залитое кровью лицо. Ты тоже мертв (по странной причуде сна, ты такой же, как тот мертвый бомж) в правом виске — пулевое отверстие, в руке зажат пистолет. Зачем-то ты щупаешь пульс (только что, кожа еще теплая).
Вот и ответ.
Почему? Почему все еще тянется бесконечный сон? Почему ты неотвратимо знаешь, что так и будет? Вас трое за столом: два трупа и ты сам, третий. Ты пьешь из собственной чашки и думаешь о том, сколько семей однажды зашторивают окна в квартире, завтракают, а потом кончают с собой за неприбранным кухонным столом.
По левую руку от тебя — газета. Но слишком темно, и ты не видишь строк. Так и нужно, тебя ждет ответ лишь на один вопрос. Ты просыпаешься…

Ты ушел от Вовки, после того как он почти насильно влил в меня несколько рюмок коньяка. Бредешь по-осеннему серой улицей, как сомнамбула. Хороша психотерапия, после нее — только в новый дом, соседом к Наполеону.
Самое скверное, что почему-то невольно веришь, в это предсказание. Кажется, чего проще, гипноз, примитивный гипноз. Вовка просто пробуждает в тебе самые сокровенные страхи, в которых ты даже себе не признаешься. В плохое почему-то легче верится, но….
Останавливаешься на углу и принимаешься хлопать себя по карманам. Нервы, осень, низкое небо, дожди — все это сводит с ума без всякого гипноза. Нет, Вовка определенно псих. Только тебе от этого не легче, потому что в его прогноз слишком уж верится.

…Женьку я знаю еще со школы. Кажется, это единственное время, когда мы были действительно счастливы. Сидели за одной партой, дружили, вместе ходили в кино, и она сильно обижалась, когда подружки называли меня ее парнем. Между вами действительно ничего не было.
Женька необыкновенно чуткий человек, она понимает меня с полуслова, кивка головы, недодуманной мысли. Умна (я редкий ценитель женского ума), сдержана и при этом по-особенному неброско красива.
Чего мне не хватало? Не знаю. Романтики? Поцелуев, тисканья в ночном подъезде? Секса? Об этом я думал в последнюю очередь, когда, на выпускном, выпив для храбрости, признался ей в любви.
Лучше бы она завела обычную женскую шарманку: "Давай останемся друзьями! " (ДОД для краткости). Я бы струхнул и перевел бы все в шутку…, но она только улыбнулась, а потом мы полночи целовались в темном коридоре между столовой и учительской. Ее волосы пахли шампанским, а я, будто зная будущее, мечтал, чтобы эта ночь длилась целую вечность.
Но все прекрасное когда-нибудь кончается: я пошел учиться на психолога, а она выбрала химфак. Мы стали встречаться реже, иногда по месяцам не видели друг друга, у нее, кажется, даже была пара несерьезных романов с однокурсниками, но я делал вид, что ни о чем не догадываюсь, и все благополучно проходило.
До сих пор не могу понять, в чем наша беда. Наверное, в том, что я слишком сильно ее любил и часто говорил ей об этом. Знающие люди говорят, что нельзя позволять женщине чувствовать свою важность. Нельзя считать один факт собственной жизни подарком.
С каждым годом она становится все невыносимей. Нет, она не устраивает скандалов и кухонных драк, — мы даже почти не спорим, — не требует подарков и почти мне не изменяет, но каждым своим жестом дает почувствовать собственное главенство.
Сначала это проявляется в мелочах, а потом внезапно оказывается, что ты, твои взгляды, мысли и сама жизнь ненавязчиво перекраиваются под нее. Я убеждал себя, что все это в порядке вещей, пока не понял, что становлюсь скрытым подкаблучником.
Пару раз я пытался бросить ее, и уходил, громко хлопнув дверью. А потом ночевал на ее лестничной площадке, чтобы дождаться ее и просить прощения. Странно, она, несмотря на весь свой ум, действительно не понимала, в чем дело, и порой начинала плакать по ночам «как деревенская дура» (ее выражение).
Многие говорят, что женщина всегда будет крутить и вертеть мужчиной как куклой-марионеткой. Только тогда, почему к нам в кризисный центр каждый день приходят женщины с синяками, почему они почти всегда возвращаются к мужьям, которые верховодят на этой проклятой богом и людьми планете, до тех пор пока однажды за завтраком не выпускают пару пуль в жену, а третью — себе в черепушку….

Из состояния задумчивости тебя выводит меткий бросок яйца. Улицу, в которую уперся твой жизненный путь, запрудила толпа с плакатами и флагами. Что закономерно: в этом году очередной, как говорят экономисты, кризис неплатежей. Народ звереет, особенно собравшись в таких количествах, и так и норовит закидать чем-нибудь прилично одетых «хозяев жизни».
Впрочем, стрелок (толстый мужик, похожий на отставного мясника) и толпа в целом не проявляли больше агрессии, а только отпускали шуточки в адрес буржуя, неловко стряхивающего с рукава пальто холодную яичницу.
Зато с катушек слетаешь ты, злой, пьяный и испуганный, не находишь ничего лучше, чем выдать «мяснику» в рыло многоэтажную конструкцию, такую, что тот тупо примолк, оценивая твое детище. Толпа замерла в ожидании второго акта: «Забой буржуя ногами»
Хрен знает, чтобы они надумали, если бы не вмешался сочувственный голос:
— Не обращайте внимания, ибо не ведают, что творят. А лучше вообще идите поскорее отсюда.
Голос и, что характерно, сочувствие принадлежат женщине в грязно-сером пальто и шляпе, в которой, видимо, хаживали еще современники Ильича. Она почти сливалась с бурлящей толпой, но, если приглядеться, держалась несколько с краю, как бы отдельно, от этого крупного безрого скота.
Она невысокого роста, но с энергией носорога, растаскивает вас с «мясником», который, как ни странно, упирается меньше тебя.
— Не вздумайте лезть в драку, вас же сомнут….
— Что вы, — ты, наконец, выходишь из прострации, — я просто не много не в себе. А они «дети Диавола, и хотят исполнить похоть его».
Ты спешишь прочь, но тут же, устыдившись своей поспешности (подкаблучник и есть!), тормозишь в донельзя глупом промежуточном положении. Из которого только один выход, смущенно сказать незнакомке:
— Спасибо.

…Ирина оказалась моложе, чем я сначала подумал, ей только исполнилась тридцать пять. Этот возраст — мой любимый, еще не осень, а скорей середина августа, когда начинаешь понимать, что лето кончилась, и не за горами черная от грязного снега зима. Жила она неподалеку от меня, в районе «Теплого стана», в уютной квартирке под самой крышей многоэтажки.
Странно, профессиональных политиков я представлял как-то иначе. А Ира как раз из тех, кто верховодит во всех этих стачках и пикетах. Она секретарь политсовета коммунистов-мусульман (сейчас партии плодятся как гробы после вождя), и, самое странное: верит в каждую строчку программы, которую сама же написала.
Будь ее партия посерьезней и постарше, она бы гордо звалась имиджмейкером и получала бы неплохую зарпату. Увы, политика только отхожий промысел, не приносящий ни копейки денег, так что Ире приходится работать репортером в желтой газете.
Твоей зарплаты могло бы хватить на двоих, но комплексы и амбиции, так часто побеждают даже самый сильный разум.
Кажется, невозможным влюбиться в эту неловкую, вечно не по моде одетую женщину, которая к тому же на десяток лет старше тебя. Раньше я никогда не изменял Женьке, хотя случались и поводы и возможности — случались. А тут….
Отношения возникли как-то внезапно, рывком, когда однажды вечером Ира зашла ко мне в гости, а ушла только утром. Ни я, ни она никогда не говорили о любви, все и так выходило просто и естественно.
Так же как и наше расставание с Женькой. Конечно, для приличия поплакали (я-таки пустил слезу: плачущий мужчина — сильный образ). Посетовали, что слишком разные, и попрощались навсегда под памятником свежеубиенному политику. Ирке я ни о чем не рассказывал.
Вскоре я совсем переселился к ней (до кризисного центра, где я тружусь — путь короче), чего никак не удавалось устроить нам с Женькой из-за бытовых неурядиц. Ира и я проводили вечера за круглым (как в том полузабытом сне) столом, вы ужинали и смотрели телевизор, перебрасываясь то короткими репликами, то целыми тирадами.
Прав был старик Булгаков, разговор тем интереснее, если собеседники ни в чем не согласны друг с другом. С Ириной вечно так и выходило: она стояла на самых революционных позициях, а я мечтал о железной руке, костяной ноге и прочих радостях патриотической диктатуры.
Когда дикторша с напускным ужасом поведала стране, что «по неподтвержденным данным в заложниках находится Президент», Ириша сказала «yes», а я зашипел, как десяток змей на сковородке. И это было совсем не страшно: мы каким-то чудом не переступали грань, когда полемика переходит в перебранку.
В эту пору я, наконец, понял, что значит широта взглядов. По сути, это не только осознание правоты оппонента, «релятивность истины и этики» (как лепил на лекциях Петражевский), а какое-то воспарение над всей этой жизненной рутиной.
Какое нам с Ирой, собственно, дело до этого «президента», который имеет полную возможность прочувствовать последствия собственной политики прикладом по почкам или еще как…. Мы-то сидим у себя на кухоньке, Ириша курит (дым под лампу), и ничего нам не сделается от всех этих подъемов, переворотов и падений. Пусть друзья дразнятся: наши дни легки. Десять лет разницы — это пустяки.
Впервые с детских лет, я почувствовал полную защищенность, магическое спокойствие домашнего огня. Наверное, так сидели вокруг костра наши древние предки, полагая, что никакой враг не войдет в этот круг света, не разрушит их семейной идиллии.
Я тоже так думал, пока снова не увидел Вовку….

Можно сколько угодно говорить себе, что с пьянками, после которых чувствуешь себя скотиной, надо завязывать, но умения пить это нисколько не добавляет. Вечно так бывает: банкет, иностранные спонсоры, «давай по рюмочке», отказаться не удобно, «еще по одной», — и вот ты уже не вяжешь лыка и со скрипом пытаешь сообразить, кого бы попросить подкинуть тебя до дома.
В одну из таких неприятных минут перед тобой предстал в виде упрека совести успевший забыться Вовка. Впервые на моей памяти он был трезвее и благообразнее меня (мой галстук уехал куда-то в сторону, а попытки поправить его только усугубляли положение). Небритость Вовкина преобразовалась во вполне респектабельную бороденку, которую в период беседы он то и дело принимался поглаживать.
Ты как? Да все тоже, а у тебя…. Да, приподнялся немножко, работаю в «Храме судьбы», платят неплохие бабки. Скоро поеду в Америку к саентологам по обмену опытом. Да, все тоже прогрессивный гипноз: ретрограды уперлись, не признают, но зато я теперь член нью-йоркской академии наук. Шикуем, браток…. До дому подкинуть? Нет проблем, я на колесах. Леха, е. т. м., где тебя черти носят?! Машину к подъезду!
Только в шикарном Вовкином лимузине до тебя стало доходить, что происходящее не сон, а объективная реальность, развеять которую не под силу избытку алкоголя в крови. Беседа тем временем текла своим чередом.
…А Васька, — помнишь Ваську Гинзбурга? — так он, бедняга, с балкона сиганул. Представляешь? Я его за неделю видел. Он ко мне приходил, говорил, новое дело открывает, хотел, чтоб я ему, того, предсказал….
Ну, вот, видно, чего-то плохое увидел…. Ладно, пусть земля ему пухом.
Когда шофер врезал по тормозам у Иркиного подъезда, ты уже казался себе практически трезвым, и был абсолютно уверен, что доберешься до родных дверей самостоятельно.
Как ни странно это убеждение растаяло, после того как ты неудачно ударился головой о потолок машины, да так, что Вовка с водителем долго приводили тебя в чувство, однако стоило тебе встретиться взглядом с Вовкой (много ли пьяному надо), ты почувствовал, что ускользаешь в уже знакомую пропасть будущего….

…Ты в прихожей Ириной квартиры. За десять лет здесь изменилось почти все, куда-то пропала мебель, исчезли Ирины акварельки, ковры, которых и сейчас-то немного (сейчас?).
Вы оба в ее комнате, на матрасе в углу (мебели в комнате нет совсем, как перед заселением, после ремонта). Здесь полутемно из-за наглухо зашторенного окна, под потолком болтается провод без лампочки. Рядом с матрасом на полу пустая водочная бутылка и телефон (старый зеленый аппарат с кругом набора). Вы лежите, обнявшись, как будто спасаясь от холода, как будто спите.
Но вы мертвы. У каждого аккуратное отверстие в правой височной доле, а знакомый пистолет зажат у тебя в руке.
Впрочем, к ранее виденной картине приложено небольшое дополнение: на полусорванных обоях запись твоим почерком.
«Мир ушел и мы ушли. Пусть дольше века длится наш сон. Ты, единственный, кто прочтет это. Вместо подписи Я»….

Самое трудное для меня в расставаниях. Кажется, чего проще: сказать Ире, что сошел с ума и представляешь опасность для окружающих и для нее самой, а потом уйти в направлении ближайшей психушки. Так я собственно и сделал, пресек робкие попытки удержать меня или собрать вещи «в дорогу».
Признаться, в первую ночь в палате я немало мучался мыслью, откуда во мне этот фанатичный инстинкт уничтожения, который заставляет (должен заставить) меня убивать своих любимых?
Впрочем, психиатр придерживался иного взгляда на проблемы и склонен был винить во всем Вовку. Кстати, против него возбудили дело по «доведению до самоубийства» (кроме Гинзбурга еще трое Вовкиных клиентов наложили на себя руки), так что он предпочел не возвращаться из провозгласившего независимость штата Юго-Западная Филадельфия.
После месяца в психушке меня даже тягали к следователю, в надежде, что пострадавший психиатр сможет толково все рассказать, однако я так и не смог припомнить никаких признаков разрушительного воздействия с Вовкиной стороны, чем немало огорчил прокуратуру.
Ни с Иркой, ни с Женей, я так и не сошелся, не чувствовал я себя менее сумасшедшим, иным, чем до болезни. (Разве что вынужденный отдых помог избавиться от бессонницы и потока вызывающих скрежет зубовный пациентов).
С Иркой мы продолжали перезваниваться и даже встречались пару раз, вобщем, остались друзьями, так что особой вины за собой я не чувствовал. Через пару лет я нашел свою Таню (служанку с достоинствами ангела), но, вопреки классику, под каблук не попал. Она очень милая и наивная девушка совершенно не приспособленная для жизни в этом мире.
Трудные времена настали, когда фонд, финансировавший наш центр, накрылся медным тазом, ведь найти работу по моей специальности стало почти нереальным. Таня работала программистом на мизерном окладе, пока в их офис не выстрелили из ракетницы (в тот день она взяла отгул).
Мне повезло, я в свое время учился играть на скрипке, так что играл по клубам до той, зимы, когда талибы подошли к Москве, а на Рязань (не то наши, не то янки) сбросили парочку боеголовок.
По городу, по слухам, распространялся каннибализм (газеты перестали выходить, а ТВ несло полную чушь), впрочем, слухи блестяще подтвердились, когда компания подростков слопала нашу соседку прямо у нас на лестнице. Я, признаться, подумал, не взять ли мне пример с народных масс и не привлечь ли Таню к решению проблемы питания.
А потом плюнул, взял пистолет, который купил у метро в месяц назад, и вышел из подъезда. Ириша умерла от холеры еще в прошлом году. Признаться, я думал, что она будет держаться до конца, как в том варианте, но, похоже, я был единственным, кто заставил ее умереть вместе со мной, последней в этом городе или даже мире. С Женькой бы мы продержались на полгода меньше, а в одиночку я так и не дотянул до тридцати.

Перед тем, как застрелиться, я сел на скамейку отдышаться, да так и умер с запрокинутым к осеннему небу лицом, постаревшим на десятки лет.
Мытищи. Октябрь, 2004.
Tags: проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments